ПОТ И КРОВЬ РЕПЕТИЦИЙ

Номер журнала: 
50
Автор: 
Фотограф: 

Трудное это дело – обнажать сокровенный мир собственных фантазий перед совершенно посторонними людьми, за деньги. Это Театр. Еще каких_то 150 лет назад актеров хоронили за оградами погостов, рядом с самоубийцами. А сегодня лучших из них боготворят. В Краснодарском академическом театре драмы с апреля 2008 года служит искусству Алексей Ларичев, главный режиссер.

 

Беседовал // Ник Лебедев. Фото // Михаил Ступин

 

– Алексей Иванович, вы долго сомневались перед тем как принять предложение Краснодарского театра?

– Да, долго, месяцев пять. Потому что театру, который я оставил – Тюменскому государственному театру драмы, – было отдано четырнадцать лет моей жизни. Это очень большой срок для режиссерской профессии: обычно режиссеры меняют театр раз в шесть-семь лет. Поэтому размышлений серьезных и сомнений было много. Решение далось тяжело. Ведь менталитет Краснодара совсем другой, психология зрительская другая, другой воздух. Я почувствовал это еще во время моей первой творческой командировки сюда, пять лет назад. Но я понимал, что если жизнь позволяет выйти на какой-то новый этап, то надо это делать. Вот я и рискнул, при этом вместе со мной рискнули моя супруга, актриса, дочь и даже наш кот.

 

– Чем удивили вас Краснодар и Краснодарский академический театр драмы?

– Город открывается мне постепенно. Первое, на что я обратил внимание, это необыкновенно уютный исторический центр города. Театр радостно удивил тем, что здесь собралось много очень серьезных актерских личностей. С таким количеством сильных индивидуальностей я еще не работал. Мне всегда интересен актер-личность, масштаб его личности. Мне интересно заниматься творчеством с актером. Театр – это прежде всего сотворчество. Я осваиваю пространство театра. В большом зале есть энергетические пустоты, с которыми еще надо научиться работать, заполнять их.

 

– Краснодар – театральный город? Мнения на этот счет противоречивы.

– Однозначного ответа у меня пока нет. Это еще предстоит понять. Но я уже отметил для себя, что в театр ходит много молодежи. Это, конечно, очень хорошо. А взрослый зритель показался мне весьма требовательным, с неким таким прищуром: мол, ну-ну, посмотрим, что вы нам покажете.

 

– Спектакль “Non Dolet”, поставленный вами на этой сцене, вызвал большой интерес у любителей театра, но споры вокруг него продолжаются…

– Приятно, что спектакль имеет некий резонанс в городе и до сих пор идет с аншлагом.

– На ваш взгляд, чем именно спектакль захватил зрителя?

– Может быть, удачно найденной поэтичной формой, которая во многом совпала с той сложностью взаимоотношений персонажей, которая есть в пьесе Ануя. Главное, что зритель пребывает в том же «тремоло», в каком находятся и герои пьесы, которые никак не могут понять, что с ними случилось, любовь это или не любовь, и как сделать так, чтобы быть вместе… Эту проблему они пытаются решать, и вместе с ними ее решает зрительный зал. И финал спектакля трактуется зрителями по-разному. Для одних это смерть, а для других, наоборот, жизнь. Эту парадоксальность нам и удалось сохранить нашим постановочным коллективом, прежде всего актерским.

 

– Вы считаете себя последователем какой-то определенной театральной школы?

– Есть близкие мне школы, а есть школы, мною пока не постигнутые, даже не понимаемые. Когда меня спрашивают, какую методологию я использую на репетициях, я отвечаю, что это находится в тесной зависимости от конкретных задач, которые я как режиссер ставлю в данном спектакле. В одном случае нужна одна метода, в другом – другая.

 

– Вы диктатор на репетициях?

– Иногда я диктатор, а иногда демократ, чаще эти понятия как-то перемешиваются, или случается как-то еще по-другому. В зависимости от конкретной задачи и ситуации.

 

– Актеры и режиссер проводят в театре практически все свое время. Получается, что они живут в каком-то своем, обособленном мире?

– Да, и в этом смысле я сторонник системы Станиславского. Театр – это Дом. Театр не может не быть домом, обязательно должна присутствовать некая договоренность людей, в нем живущих: как жить, по каким нравственным законам.

 

– Кто на кого больше влияет: театр воспитывает зрителя или, наоборот, зритель заставляет идти театр ему навстречу?

– Театр вряд ли может воспитывать зрителя. В лучшем случае между сторонами возникают некие совершенно особые, трудноуловимые отношения. Театр может лишь ненавязчиво подталкивать к чему-то, к размышлениям на определенную тему, может прививать вкус, поднимая или опуская планку, – это уже зависит от степени таланта людей, создающих спектакль, и от задач, которые ставятся. А зритель вправе выбирать, в какой театр он хочет идти. Театр должен жить для зрителя, который «голосует ногами». Если творить некое элитарное искусство, на которое никто не будет ходить, тогда нужно создавать свой собственный, личный театр, с залом на 30 человек. Если ты руководишь театром с вместимостью зала до 1 000 человек, конечно, ты обязан это учитывать. Я сторонник той установки, что репертуар государственного театра должен быть разным: и по стилю, и по названию, и по жанрам.

 

– Какая проблематика для вас наиболее актуальна и интересна сегодня?

– Меня всегда интересовал конфликт, который, на мой взгляд, присутствует во все века, с разной степенью активности, – конфликт между «быть» и «казаться». Потому и интересен, наверное, этот вопрос, что я сам в нем еще не разобрался до конца. Если этот ответ вообще есть, то он где-то далеко и глубоко. И конечно, любовь – всегда тема номер один в искусстве.

Любовь не обязательно мужчины к женщине. Любовь – это сам Бог.

 

– Для вас существуют какие-либо табу в темах, затрагиваемых драматургами?

– Театр имеет право исследовать все. Мне лично всегда интересно делать спектакли, где в центре стоит личность – не важно, плохая или хорошая, но личность.

 

– Вам никогда не казалось, что изречение «Весь мир – театр» – это о том, что существует Высший Режиссер, а мы разыгрываем доставшиеся нам роли по его сценарию?

– Где-то в глубине души я думаю, что так оно и есть.

 

– Людмила Гурченко, великая актриса с очень сложной творческой судьбой, как-то обронила фразу: «Судьба и на печке найдет»…

– В жизни действует такое правило: «не отдашь – не возьмешь». Чтобы судьба на печке нашла, нужны если не физические, то духовные затраты. Театра это касается напрямую. Когда есть «пот и кровь» на репетициях, тогда есть и результат. Бывают исключения, но крайне редко, если речь не идет о гениях. Хочется, конечно, чтобы все получалось легко, как у Пушкина или Моцарта. Хотя, что мы, собственно, о них знаем? Кто скажет, как им это давалось на самом деле?

 

– Актер – это профессия или диагноз?

– Думаю, что скорее диагноз, а еще точнее будет сказать – способ жизни. Актер – профессия Служения. Но я не сторонник ситуаций, когда актер, что называется, вошел в образ – и забыл из него выйти. Чехов, читая монолог Гамлета «Быть или не быть» (зал в это время плакал), поворачивался к находящимся за кулисами монтировщикам и показывал им язык – настолько эффективно человек владел своим психофизическим аппаратом. А есть люди, которые просто могут умереть на сцене. Зрителю не важно, каким образом актер достиг того волшебства, когда ему безоговорочно веришь. Это актерская «кухня». Либо актер затрачивает свое здоровье, либо эксплуатирует свой талант.

 

– Режиссер находится на некоторой дистанции и от зрителя, и от актеров тоже. Это профессиональное одиночество не тяготит?

– Да, это профессия одиночества, не важно, в толпе ты находишься, улыбаясь направо и налево, или нет. Это профессия «человека изнутри», либо «со стороны», но никак не в массе. Режиссер ведь не присутствует на сцене визуально, но в то же время он везде. Такой способ организации искусства предполагает одиночество. По-другому, наверное, невозможно. Но это одиночество на людях, приносящее секунды счастья. Ради этого можно посвятить профессии всего себя.

 

– Сейчас хорошее время для театра или у «сильных мира сего» уже не пройдет мода на содержание футбольных команд?

– Время футбола и шоу заканчивается. Сейчас театр находится на перепутье, мир раскалывается на две половины, только не спрашивайте, на какие. Это опять к вопросу о «быть и казаться». Театр не там и не там, он должен быть где-то посередине.

 

– Имеет ли право зритель просто встать и уйти во время спектакля?

– Я сторонник именно такого подхода. Зритель никому ничего не должен. Пришел зритель в театр – и слава богу, что пришел. А вот когда он сел в кресло и раздался третий звонок, станет видно, совладал театр со зрителем или нет, и если не совладал, то это вина не зрителя, какой бы он ни был, умный или не умный.

Прелесть театра в том, что он может быть разным. Он может быть элитарным и народным, аскетичным и богатым, и всяким-разным. Если театр государственный, краевой, он должен служивать всем слоям населения, а для этого репертуар должен быть разнообразным.

 

– В большой жизни, за пределами сцены и театра, часто ли вы прибегаете к приемам режиссирования ситуации?

– Никогда. Мне хватает работы, вне ее стараюсь отдыхать от всего этого.

 

– Чем сегодняшнего избалованного зрителя удивлять будете?

– Внешними эффектами, которые всегда снаружи, уже «наудивляли». И техническими «наворотами», и голыми телами, и матом со сцены – всем, чем могли. Думаю, теперь надо удивлять какими-то другими составляющими инструментария театра, до конца не разгаданными. Последние годы этот бешеный ритм жизни, обилие, мельтешение красок на экранах телевизоров уже вызывает у зрителя ностальгию по «паузе», по тому, чем раньше отличался русский театр, показывающий жизнь человеческого духа. Сегодня зритель уже соскучился по работе души, этому еле уловимому «нечто», что происходит в тишине, между строк. Все это стало в последнее время возвращаться в театр.

 

– Сегодня существуют и «театры одного актера», и «театры одного драматурга»… Без кого бы вы точно не смогли обойтись в творчестве, кто вам нужен в первую очередь?

– В первую очередь все-таки драматург. Потом актер, потом зритель. Без них я точно не смогу. Режиссер прежде всего организатор стихии репетиции, но эту «стихию» нужно вначале вызвать, потом умело направить в нужную сторону.

Когда счастливо сходятся усилия драматурга, композитора, художника, актеров и режиссера – случается мгновение, которое вдруг потрясает. Ради таких секунд стоит жить и работать.

 

– Вы скорее оптимист или пессимист?

– Я оптимист. И считаю, что искусство театра в принципе глубоко оптимистично. Георгий Товстоногов говорил о том, что можно показывать на сцене мрак и грязь, но всегда должен быть виден какой-то нравственный выход, а если его нет, искусство театра становится бессмысленным. Театр тем и отличается, что показывает не впрямую, не пальцем, некий коридор, в конце которого – свет. Только тогда после спектакля хочется жить и что-то делать, что-то менять в себе самом.

Поделиться в социальных сетях